Пальмовое масло и заброшенные поля: почему горит Россия?

16 Апр 2018 | Автор: | Комментариев нет »

Пальмовое масло и заброшенные поля: почему горит Россия?

Если взглянуть из космоса на Калининградскую область, открывается удивительная картина: она густо покрыта очагами природных пожаров, тогда как в соседних странах – Польше и Литве – не горит практически ничего. Эта разница настолько отчетлива и заметна, что феномен заинтересовал специалистов НАСА и Европейского космического агентства, которые ведут спутниковую съемку Земли. Они обратились к сотруднику Копенгагенского университета, специалисту по природопользованию Александру Прищепову, который объяснил, что причина – в особенностях российского сельского хозяйства.

Масштабные природные пожары весной и в конце лета – непрямое следствие запустения полей и пастбищ Российской Федерации, которое остановилось только в последние годы. С этим же связаны и другие нерадостные феномены – например, как ни странно, ускорение вырубки дождевых лесов Амазонии, импорт пальмового масла и уничтожение тропических лесов Индонезии. О том, почему в России так много природных пожаров и что происходит с российским сельским хозяйством, Александр Прищепов рассказал Радио Свобода.

– Я исследую факторы изменения землепользования, в том числе динамику пожаров, почему, где горит, и ко мне обратились люди из соответствующей программы НАСА и Европейского космического агентства. Есть ряд спутников, они облетают в течение одного-двух дней всю планету, и различные сенсоры записывают информацию о спектрально-отражаемой способности или, как те же тепловизоры, термическую информацию. И есть алгоритмы, позволяющие выделить территории, которые горят, точки горения, либо территории, которые выгорели. Ко мне обратились, потому что я писал диссертацию об исследовании динамики землепользования, о заброшенных землях и обращал внимание на так называемую институциональную компоненту, почему в одних странах все заброшено со схожими агроклиматическими условиями, а в других ничего не заброшено. И то же самое получается с пожарами – в определенных странах все горит, а в других не горит. Это глобальный процесс, важный для всех, эти пожары существенно сказываются на здоровье населения, на биоразнообразии, к тому же все, что сгорело, особенно весной, переносится в Арктику и осаждается на снегу, снег и лед начинают таять. Поэтому если горит Калининградская область, это оказывает влияние и на Прибалтику, и на Польшу, и на всех остальных. Это не только проблема России, это глобальная проблема.

– В чем причина такой заметной разницы – россияне банально больше палят сухую траву?

– Да, одна из главных причин – так называемые сельхозпалы, то есть когда старую траву, сухие растения, солому палят для расчистки поля или даже просто так – по традиции. Даже невооруженным глазом видна разница: вот соседняя Литва, соседняя Польша, даже Беларусь, там есть законы, которые запрещают любые сельхозпалы, и там нет такого горения. А есть Россия, где похожий закон, кстати, тоже приняли в декабре 2015 года, он предполагает довольно высокие штрафы за сельхозпалы, особенно для юридических лиц, но практически мало применяется. Есть эксперты, например Гринпис, которые говорили, что с введением закона ситуация изменилась, но мне кажется, изменилась она локально на два года из-за большего количества осадков, а не из-за закона и в этом году мы видим прежнюю картину.

– Люди жгут траву и случаются пожары – это понятно, но как это связано с заброшенными сельхозземлями?

– Есть статистическая связь. Вообще, порядка 30 процентов пожаров – "природные пожары" (в кавычках, потому что они на 95 процентов все равно происходят из-за человеческой деятельности, но это те пожары, которые, грубо говоря, происходят не в зданиях, не в городах). Есть два заметных пика. Первый раз мы горим весной, это в основном, конечно, сельхозпалы, горит трава, и в плане количества пожаров это еще относительно немного. А вот по-настоящему сильное горение у нас начинается летом, после работ по уборке урожая, когда начинают жечь стерню и жечь солому. Причин две – это своеобразные традиции и чистая экономика. С соломой, например, просто нечего делать, нет достаточного поголовья скота, поэтому проще от нее избавиться. Хотя есть механизмы, как переработать эту солому, ими мало кто пользуется. Но пожары получаются по-настоящему масштабными, потому что вокруг много горючего, или, как мы говорим, пирогенного материала – это как раз все те самые заброшенные бывшие поля и пашни.

– О лесных пожарах мы сейчас не говорим?

– Нет, иногда, конечно, бывает, что пожары перекидываются с сельхозтерритории на леса, но лесные пожары – особая история, там своя динамика и свои движущие факторы.

– Вы сказали, что дело не только в экономике, но и в традиции, так эта традиция – сугубо российская?

– На самом деле, раньше жгли везде. Я работаю в Дании, так вот и здесь тоже в 60–70-х годах жгли. Я с коллегой разговаривал, он говорит: "Я до сих пор помню, как в детстве мы ходили и баловались, жгли траву". Я бы сказал, что дело в культурных различиях и в некоторой культурной эволюции. Зачем жечь, если можно использовать другие факторы, как устранить эту накопившуюся сухую биомассу? Во-первых, это совершенно отрицательно влияет на биоразнообразие и вообще на состояние почвы, хотя в России есть субъективное и ошибочное восприятие, что это хорошо для почвы. Во-вторых, любые пожары – это загрязнение воздуха, мы этим дышим, и это вредит здоровью. Мы можем продолжать жить в средневековье, где средняя продолжительность жизни была до 30–40 лет, но мы все-таки стремимся устранить факторы, которые отрицательно влияют на окружающую среду и на нашу жизнь. Но у людей заложен в голове механизм, что сухую траву надо жечь, так исторически сложилось, люди используют самый дешевый инструмент, чтобы контролировать территорию.

– Давайте немного подробнее обсудим связь с ситуацией в сельском хозяйстве вообще. Кстати, какая она? В России все плохо, поля пустуют?

– В последние годы, конечно, шла тенденция на улучшение, вовлечение в оборот заброшенных земель, но если говорить по сравнению, например, с 1980-ми годами, то есть периодом до распада СССР, у нас появилось только официально как минимум 40 миллионов гектаров пахотных земель, которые перестали использоваться. То есть посевные площади, которых было 120 миллионов гектаров, у нас сократились на треть.

– А можно эту площадь, 40 миллионов гектаров, с чем-то сравнить для наглядности?

– Ну, например, почти такую площадь имеют суммарно все пахотные земли в Китае. Ситуация вроде бы становится лучше: в 2016 году был принят закон о вовлечении в оборот заброшенных земель, об эффективном использовании земель, после трех лет землю изымают, если она не используется по назначению, но возвращена таким образом пока лишь небольшая доля. И это я говорю только о пашне, а у нас еще есть существенное сокращение поголовья скота, соответственно, нагрузки на пастбищные экосистемы значительно сократились, а значит, мы еще смело можем добавить к “заброшенным” землям еще 20–30 миллионов гектаров бывших пастбищ.

– Которые превратились в какие-то поросшие кустарником пустыри?

Мы просто живем в пирогенном материале, мы окружены этим пирогенным материалом, и никто ничего не делает, чтобы его устранить

– Да. Кстати, это далеко не всегда плохо с точки зрения экологии. Например, для степных экосистем это здорово, природа восстанавливается. На самом деле в России земли постоянно выводились из сельхозпользования с начала ХХ века, просто такое катастрофически значительное забрасывание земли произошло только после распада СССР, это связано с изменением структуры экономики, в том числе с потреблением. Если мы посмотрим, какие земли сократились, это в первую очередь те, которые использовались под производство кормовых культур, порядка 80 процентов заброшенных земель в прошлом были под кормовыми культурами. Раньше мы субсидировали производство поголовья скота, а сейчас все импортируем из Бразилии, мы стали крупнейшим покупателем бразильского мяса, занимаем у них 20 или 30 процентов импорта. Соответственно, у нас земля, которую раньше использовали под кормовые культуры и пастбища, не используется, и это очень много земли. Раньше в Калининградской области было порядка 400 тысяч гектаров посевных площадей, сейчас – 230. А что происходит с заброшенной землей? Какая-то через 20–30 лет превращается в лес, но в основном это заросли кустарника и травы, каждую весну это огромная сухая биомасса. Мы просто живем в пирогенном материале, мы окружены этим пирогенным материалом, и никто ничего не делает, чтобы его устранить. Вот смотрите, есть пожары в Калифорнии, там люди из-за нехватки земли живут на той территории, которую сама природа, можно сказать, создала опасной с точки зрения пожаров. Там есть вот этот кустарник – пирогенный материал, а люди сами вклиниваются в эту среду. А у нас получается обратный процесс, у нас эта среда на нас наступает. Полузаброшенные деревни в зарослях кустарника – и так почти вся средняя полоса. Тут только спичку поднеси.

– И вот весной кто-то начинает жечь траву, а от нее загорается все вокруг – вот эти пирогенные кустарники на заброшенных полях и пастбищах?

– Да, кто-то впервые за много лет решил поле засеять, а его для этого нужно очистить, и сжечь – это самый дешевый вариант. Где-то просто окурок бросили. Я понимаю, что окурки бросают и в Польше, просто там нет такого скопления сухого материала, нет столько заброшенных земель. Когда Польша и Прибалтика вошли в Европейский союз, они получили большие субсидии на поддержание сельхозтерриторий, как раз маргинализированных территорий. Сельхозпроизводители получают субсидии и поддерживают территорию, чтобы она не выглядела как заброшенный пустырь. Поэтому если мы хотим жить и не гореть, нам надо что-то делать с сельхозтерриториями. Либо использовать по назначению, либо восстанавливать леса, только не спонтанно, а организовано, с плановой высадкой деревьев и так далее.

– Я видел в вашей работе, что сокращение поголовья скота в России, переход на массовый импорт влияет на природопользование не только в РФ, но и в других странах.

– Действительно, у нас произошло существенное сокращение поголовья скота. Почему произошло? Исключительно из-за покупательской способности. Я сам 1978 года рождения, и я прекрасно помню, что мы мясо в какой-то период не могли себе позволить купить, особенно в переходный период – 1992–93 годы. Большие города особенно страдали. Вообще, говядина – это дорогой продукт, и всегда он связан с доходом населения. Это заметно на примере Китая: как только доходы начинают расти, люди стараются есть больше говядины, ну, в силу каких-то, может быть, культурных характеристик, предпочтений, отношения к здоровью и так далее. У нас в определенный момент спрос на говядину резко упал, а сейчас идет замещение свининой и курой, то есть производство говядины тоже растет, но очень медленно, потому что в России нет еще и молочного производства. Но все-таки есть прослойка, которая ест говядину. И где-то в районе 2006 года у нас провели сельхозперепись, и после этого правительство заключило очень большой контракт с Бразилией, Медведев ездил туда договариваться, и мы стали импортировать бразильское мясо, особенно большими объемами после запрета мяса из ЕС. В один прекрасный момент Россия стала ведущим мировым импортером бразильского мяса. Ну, просто оно дешевле. Получился парадокс. С одной стороны, у нас заброшенные земли, мы свои земли вывели из оборота, потому что нерентабельно... С другой стороны, мы четко видим, что мы добавляем значительную долю в вырубку лесов Амазонки. Мы сделали расчеты: у нас идет поставка мяса из Бразилии, и конечно, мы вносим свою лепту в вырубку лесов Амазонии.

– А что с молочной продукцией?

– Ну вот знаете, в новостях иногда рассказывают, что Россия подписала очередные контракты по импорту пальмового масла из Индонезии... Россия сейчас, если не ошибаюсь, является ведущим мировым импортером пальмового масла, а дальше вся эта связь с фальсифицированной молочной продукцией в России... Путин сейчас с ней активно как бы борется, дал поручение Медведеву разобраться с этим вопросом, но если мы импортируем такое количество пальмового масла, соответственно, это как-то сказывается... И это точно плохо сказывается в Индонезии, потому что там экстенсивное производство, идет вырубка тропических лесов.

– Я правильно понимаю, что мы закупаем пальмовое масло, чтобы делать из него эрзац-молоко и молокопродукты? А в Индонезии под производство этого масла еще и вырубают джунгли?

Существенная доля пальмового масла, я уверен, идет в молочную продукцию, особенно если это дешевая молочная продукция, где-нибудь на периферии

– Я бы хотел вне политики находиться с таким вопросом, что, естественно, какая-то доля... Грубо говоря, мы закупаем пальмовое масло в огромных количествах, и какая-то существенная доля пальмового масла, я уверен, идет в молочную продукцию, особенно если это дешевая молочная продукция, где-нибудь на периферии. Естественно, пальмовое масло используется и в кондитерских изделиях, и в других продуктах. Ну, хорошо, забудем о здоровье населения России, тем более что это не прямая связь, потому что не все пальмовое масло так плохо влияет, как об этом иногда говорят, хотя, конечно, все-таки хочется есть натуральные продукты. Но если мы говорим об Индонезии, естественно, это приводит к продолжению вырубки тропических лесов. Потому что мы находимся на глобальном рынке, мы не одни, растет население в Китае, потребление пальмового масла в других странах, и мы в это тоже вносим существенную лепту, – рассказал Александр Прищепов.


Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Twitter-новости
Яндекс.Метрика
Наши партнеры
Читать нас
Связаться с нами
Наши контакты

info@vesti-news.moscow

О сайте

Все материалы на данном сайте взяты из открытых источников — имеют обратную ссылку на материал в интернете или присланы посетителями сайта и предоставляются исключительно в ознакомительных целях. Права на материалы принадлежат их владельцам. Администрация сайта ответственности за содержание материала не несет. Если Вы обнаружили на нашем сайте материалы, которые нарушают авторские права, принадлежащие Вам, Вашей компании или организации, пожалуйста, сообщите нам.